На интернет-сайте, где обмениваются мнениями любители старых фильмов, в день смерти актера кто-то пишет: Владимир Самойлов — составная часть советского кино. Еще можно сказать — многосоставная: сотня экранных созданий, большая часть коих осталась в зрительской памяти. По совокупности складывается некий "сверхобраз": что-то крупное, сильное, значительное. Хотя цельного, неопровержимого представления на экране этой мощной крупности, данной нам "в совокупном ощущении", нет. Большой актер не сыграл своей главной роли.

У Самойлова не было амплуа. В Москву он явился в ореоле легенд о том, как играл в провинции Ричарда III. Казалось бы — трагик-злодей. Однако случилась Свадьба в Малиновке — и светлоглазый красавец блеснул характерностью лирического окраса. Много позже Самойлов появился в Днях Турбиных гетманом "всея Украины" — оказалось, что он может сработать и настоящий фарс. Был точен — по нерву и ауре — в современных ролях и роскошен в костюмных; у него, как говорят на театре, "были манеры". Чисто и сильно, без пропусков и переигрыша, проводил всю линию действия и "приподнимал" ею в финале — если роль предполагала внутреннюю драму, духовное напряжение, если позволяла вволю покопаться в психологии героя. Но оставался интересным и там, где требовалось просто показать себя — как воплощение самой субстанции мужественности. Актер-верняк, мастер-универсал, ключ от любой двери. Двадцать лет Самойлов появлялся почти во всяком фильме из тех, о которых говорили — не в узких, а в самых что ни на есть широких кругах: он был звездой советского мэйнстрима, его труды тиражировались и расходились по стране сотнями фильмокопий. Такая судьба и такой послужной список, как у Самойлова, — основание для гордости… и печали.

Выбрать какую-нибудь "генеральную линию", в ней утвердиться, усовершенствоваться и затребовать, наконец, роли себе по вкусу и мерке ему не дали. Не то чтобы препятствовали — просто снимали "в хвост и в гриву", а он с навсегда сохранившейся застенчивостью и жадностью провинциала, допущенного в большой свет, ни от чего не отказывался. Играл героев советской истории и героев русской классической литературы, прокуроров и воров в законе, следователей и подследственных, "лучших представителей" и "врагов народа" — как и полагалось дисциплинированному актеру сов. кино, в согласии с заданным уроком фильма. "Составная часть советского кино" — это, собственно, и было амплуа Самойлова. Вряд ли при этом он входил в противоречие с самим собой, изменял каким-то внутренним принципам. Явных следов необходимости себя обуздывать, во всяком случае, не видно. Чему он точно не изменял, так это двуединому богу театрального актера: Системе и Методу.

Кинобиография Самойлова сложилась в ту прекрасную эпоху, когда театральные актеры — с их непременными и обязательными "сквозным действием", "зерном", "сверхзадачей" и проч. — еще не считались балластом, грозящим перегрузить фильм. Напротив, им старались выделить побольше пространства; но Самойлову, одному из самых театральных киноактеров своего времени (и по методу, и по повадке), все равно не хватало. И в этих "предлагаемых обстоятельствах" он действовал, как строители небоскребов на малой земле — пользовался возможностями третьего измерения. Брал своего героя общим планом огромной глубины и, затащив зрителя в манящую эту глубину, завладевал кадром — настолько, что сам распоряжался акцентами, ритмом, ракурсами, внутрикадровым монтажом. Не имея возможности обстоятельно разыграться, он предъявлял персонаж-концентрат.

Актерского материала, из которого выстроен, к примеру, Батарцев в Премии, хватило бы на эпопею. Руководитель строительного треста — из тех, кто позже мог бы выйти в "красные директора", — на заседании парткома противостоит и тихому бунтарю бригадиру Потапову, и дотошному секретарю парткома. У него — установка, ему надо дело делать, а не копаться в переживаниях. Он сердится, рыкает начальственно; но в конце концов — последним — проголосует за потаповскую правду. Фильм для своего времени был невиданно смелым, но много лет спустя уже и не вспомнить, о чем рядились-то. Время ушло — оставшись в Самойлове-Батарцеве. Он встроил в роль и лихую комсомольскую юность будущего большого начальника, и трудный его путь наверх, на котором встречалось всякое, и авральные бессонные ночи, и категорический императив "любой ценой", и упоенность властью, и привычку давить на подчиненных (так же, как давят "сверху" на него самого), и усталость непроходящую от этого давления, от ответственности — не по сути, но по должности — и, наконец, от самого себя.

О том, что могло бы получиться, если бы большой театр Самойлова вполне осуществился в кинематографе, дает представление Крах. Самойлов здесь — Борис Савинков, "всадник апокалипсиса", убийца-интеллектуал, террорист, литератор, философ и, конечно же, злейший враг Советской власти. Правда, в 1920-е гг. Савинков, рассматривавший террор как жертву ради пришествия свободы, Советской власти поверил. Фильм, собственно, повествует об успехе чекистов, сумевших уговорить его вернуться в Россию — то бишь на Лубянку. Самойлов, особо из рамок не выходя, немудреный замысел не то чтобы разрушил, но сильно перекосил. Его Савинков, заряженный сложнейшей и интенсивнейшей внутренней жизнью, — как кинжал, готовый вылететь из ножен, чтобы защитить или погубить. Магнит попритягательнее тех, кто его так ловко "сделал". Он и остается в памяти: тревожащей загадкой и смутным, но верным пророчеством — в нынешние 1990-е гг., на очередном историческом распутьи, философия Савинкова и сама его личность вновь оказываются актуальными и востребованными.

В театре Маяковского, где Самойлов проработал большую часть жизни, первым его спектаклем были "Таланты и поклонники" в постановке Марии Осиповны Кнебель, истинной жрицы Системы. На пороге 70-летия — снялся у Александра Белинского в Провинциальном бенефисе, фильме по мотивам "Леса" и "Талантов и поклонников" Александра Островского, фильме-посвящении русским актерам. Играл без обычного "рокотания", как в облаке тихого света, легко и грустно — в честь своего состоявшегося и несбывшегося.

В кино снимался до последних дней. Играл все больше отцов в фильмах, где главными были дети. В театре репетировал короля Лира. Говорят, потрясающе. Но премьера состоялась уже без него.

БАСИНА Наталья. Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. VII. СПб, Сеанс, 2004