Евгений Львович Шварц был одним из первых писателей, кто откликнулся на призыв кинематографистов. Он пришел в кино в 1930 году как уже известный детский писатель, автор более десяти книг ("Рассказ старой балалайки", "Петька-Петух — деревенский пастух", "Похождения Петрушки", "Шарики", "В лагере" и другие), которые оформляли прекрасные художники: К. Рудаков, П. Соколов, В. Ермолаева, В. Конашевич, А. Пахомов. А в Ленинградском ТЮЗе шла его пьеса "Ундервуд", пользовавшаяся неизменным успехом, причем не только у маленьких зрителей, но и у взрослых.

Но пришел он на Ленинградскую кинофабрику скорее как ремесленник, нежели оригинальный писатель. Брался за любую работу, соглашался довести до "кондиции" любой сценарий. Ведь к этому времени у него уже был и большой редакторский опыт.

Кинорежиссер Н. И. Лебедев, ставивший тогда свою первую картину, обратился к Шварцу с просьбой сделать надписи к фильму. По его словам, Шварц придумал и название картине — "Настоящие охотники". Фильм вышел на экраны 17 августа 1930 года, имени писателя в титрах не было.

Попросил Лебедев Шварца сделать надписи и к следующему своему фильму "Товарный №717". Но в докладной записке "Производство детских фильмов на 1931 год" Шварц назван уже одним из авторов сценария:

"Товарный № 717" — сценарий Шварца и В. Петрова. Реж. Н. Лебедев". […]

Серьезная писательская работа Шварца в кино началась в соавторстве с Н. М. Олейниковым. В 1934 году они написали сценарий "Разбудите Леночку". В ноябре того же года трехчастевой фильм, снятый режиссером! А.Кудрявцевой, вышел на экраны. В главной роли выступила Янина Жеймо. […]

Тогда же была задумана целая серия картин, объединенных одним героем.

Однако и второй сценарий — уже полнометражный и звуковой — Шварц и

Олейников писали без диалогов. Действие комментировалось закадровым текстом и

музыкой. 15 апреля 1935 года состоялось обсуждение этого варианта сценария на худсовете "Ленфильма". Выступавшие отмечали, что главным действующим лицом в сценарии почему-то стал руководитель школьного фотокружка, много места отводилось одноклассникам Леночки, так что сама героиня как-то затерялась среди них. Поэтому несколько сместились акценты: активная, волевая девочка подпала под опеку взрослых: разрушилось единство серии. Было предложено смелее использовать звук.

Менее чем через два месяца авторы представили второй вариант. 7 июня его обсуждали на режиссерской коллегии. […]

Главной героиней снова стала Леночка. Ее друзья, не лишившись индивидуальности, отошли на второй план. Закадровый голос был заменен остроумным диалогом. Особо отмечалось, что сценарий свободен от скучной дидактики. […]

Сценарий был принят к производству. Картина была сдана 20 мая 1936 года'".

Но при обсуждении на худсовете картина "Леночка и виноград" подверглась резкой критике. Обнаружилось, что в процессе съемок фильм растерял все лучшее, что было в сценарии. […]

И Шварц, и Олейников тоже признали, что "сценарий претерпел целый ряд изменений", приведших к ухудшению фильма, и что картина получилась "замедленная и не смешная".

Серия фильмов о Леночке прекратила свое существование. Сценарий "Леночка и Лев" остался неосуществленным, а для картины "Леночка выбирает профессию" Шварц и Олейников успели написать лишь либретто, к "Леночке летом" они вообще не приступали. […]

Евгений Шварц вошел в литературу как сказочник. (Еще в 1924 году была опубликована его сказка "Рассказ старой балалайки"".) Поэтому даже самые реальные явления в его самых реалистических произведениях приобретали какой-то одному ему свойственный сказочный оттенок. […]

Но впрямую к сказке Шварц обратился в "Красной Шапочек", сценарии для цветной мультипликационной картины, который он — в последний раз — написал в содружестве с Н. Олейниковым. (Позже в знаменитой пьесе "Красная Шапочка" Шварц использовал многие сценарные ходы.) […]

В 1938 году Евгений Шварц написал пьесу "Снежная королева", потом — в начале 1941-го — сценарий, который предназначался для режиссера В. Легошина.

"Литературный сценарий, утвержденный Комитетом по делам кинематографии, режиссера не удовлетворил, — писала студийная многотиражка. — Художественное руководство и сценарный отдел студии санкционировали доработку сценария. и режиссер В. Легошин выехал в Ленинград к автору Е.Шварцу, г де в течение 15 дней сценарий был окончательно доработан. Теперь мы имеем полноценный литературный вариант, по которому делается режиссерская разработка". […]

Когда было уже отснято около половины картины, началась война. Съемки приостановились. В отчете начальника сценарного отдела о портфеле студии на 1 апреля 1943 года значится: "Снежная королева" — сценарий Е.Шварца. Сценарий назодился в производстве, поставлен вопрос перед Комитетом о возобновлении постановки". Но вопрос этот так и не был решен, ведь артисты "выросли" из своих ролей, и картину нужно было снимать заново.

Более чем через двадцать лет на "Ленфильме" режиссер Геннадий Казанский экранизировал "Снежную королеву". Не доверяя сценарию, написанному в столь давние времена, он обратился к апробированному тексту пьесы, но не расстался и с некоторыми сценарными коллизиями, в результате единство авторского замысла было нарушено.

В воспоминаниях о Шварце Л. Пантелеев пишет: "Если не ошибаюсь, он был первым среди ленинградских литераторов, кто откликнулся пером на фашистское нашествие: уже в конце июня или начале июля 1941 года он работал в соавторстве с М.М.Зощенко над сатирической пьесой-памфлетом "Под липами Берлина".

Война всколыхнула всю страну, потребовав от каждого максимального напряжения сил.

Спектакль "Под липами Берлина" был показан в Ленинградском театре комедии 12 августа 1941 года. Тогда же была опубликована сатирическая сценка "По расписанию". Шварц писал сказки для Ленинградского радио, для сборников "Балтфлот смеется", конферанс для первого военного киноконцерта, который должны были ставить Н.Кошеверова и М.Цехановский, но переезд "Ленфйильма" в Алма-Ату помешал этому замыслу.

В 1942 году, в Кирове, Шварц пишет две пьесы — "Одна ночь" и "Далекий край", по последней пишет сценарий. Позже, уже в Сталинабаде, - кукольную пьесу "Новая сказка", заканчивает "Дракона" и начинает работать для режиссера А.Роу над сценарием "Кот в сапогах". […]

Однажды я спросил Надежду Николаевну Кошеверову: "Как вы пришли к "Золушке"?" Она рассказала: "В сорок четвертом году, возвращаясь из эвакуации. я встретила в Москве Жеймо. Она сидела в уголке — такая маленькая, растерянная…. Я взглянула на нее и неожиданно предложила: "Яничка, вы должны сыграть Золушку…" Она немного повеселела, и мы тут же отправились к Помещикову, который заведовал тогда Сценарным отделом в Комитете кинематографии. Возражений у него не было, он только спросил: "А кто напишет сценарий?" И я, не задумываясь, выпалила: "Шварц". […]

Казалось, все будет просто. Сценарий всем нравился, подобрались великолепные актеры, Н. Акимов создал прекрасные эскизы. […]

Неожиданно возник вопрос о неуважении автора к сказке. […]

Было решено к двум молодым режиссерам прикрепить трех опытных для постоянного наблюдения за съемками; а от Шварца, который отсутствовал на худсовете, потребовать переделок. […]

Но теперь у сценариста возникла неудовлетворенность работой коллектива. Опекунство режиссеров превратило съемки в митинги у камеры. Шварц считал, что ликвидация подобного положения гораздо "больше облегчит производственный процесс, чем всякие переделки".

Вскоре работа по картине вошла в нормальную колею, и в апреле 1947 года съемки были закончены. В мае фильм вышел на экраны и до сих пор не устарел и пользуется большим успехом у зрителей всех возрастов. […]

Из всех сценариев Евгения Шварца более всего повезло "Первокласснице". В апреле 1946 года в Ленинград приехал режиссер Илья Фрэз с предложением написать сценарий о ребятах, впервые пришедших в школу. В январе 1947 сценарный отдел киностудии "Союздетфильм" получил второй вариант с сопроводительным письмом, где Шварц писал: "Посылаю Вам не новый вариант, а, как Вы сами увидите, совершенно новый сценарий "Первоклассница". Из первого варианта в него буквально ничего не вошло. У меня впечатление, что на этот раз удалось сделать то, что нужно. Читал я сценарий здесь в Институте усовершенствования учителей. Слушали учителя, профессора, работники Академии педагогических наук. Сценарий им очень понравился. Все поправки и изменения, предложенные ими, в сценарий внесены.

25 февраля состоялось обсуждение сценария. Высказывания были самые лестные для автора. […]

Съемки прошли благополучно, и уже в марте 1948 года картина была выпущена на экраны. А 9 июля 1954 года на вручении ей премии Мира в Кремле Изабелла Блюм сказала: "Наше детство питалось вашими сказками так же, как сказками братьев Гримм и Перро. Наши дети по-прежнему вас читают, но читают иначе, чем мы, потому что они живут в другую эпоху. Они хорошо знают героев ваших фильмов и книг. Они идут в школу вместе с Марусей из чудесного фильма "Первоклассница". Они чувствуют себя виноватыми и раскаиваются вместе с маленьким первоклассником, испортившим в первый же день свежевыкрашенную стену в классе". […]

После стольких неудач Евгений Шварц пытается уйти из кино. Правда, его все время тревожат с разных студий. И он обещает написать то для "Союздетфильма" "школьный сценарий" "Четверг", то для "Ленфильма" — "Дом на Мойке", "историю людей одного дома, переживших всю ленинградскую блокаду", или "Жизнь — впереди!" "о семье и школе, о коммунистическом воспитании молодежи, избирающей свой путь", то вместе с Юрием Германом затевает комедию "По новым дорогам" "об автомобильном туризме, о летней отпускной поездке группы советских людей, владельцев машин, по нашей стране". […]

И только предложение в 1954 году Григория Козинцева написать сценарий по роману "Дон Кихот" любимого им Сервантеса возвращает Шварца в кинематограф.

16 апреля 1955 года сдан первый вариант сценария. 14 мая — второй. Потом было еще четыре варианта режиссерского сценария, в работе над которыми Шварц принимал непосредственное участие.

5 марта 1957 года состоялось обсуждение фильма. Картина была встречена членами худсовета "на ура". Поздравляли режиссера, коллектив студии, друг друга. И только после нескольких выступлений А.Ивановский вспомнил о писателе: "Я совершил большую ошибку, забыв сказать о сценаристе, о Шварце…. Это же роман, но нужно было сделать кинематографическое воспроизведение, по которому режиссер мог создать картину по законам кинематографа". Однако последующие ораторы не обратили внимание на это замечание и продолжали восхищаться режиссером, художником, оператором, актерами… […]

Не восстановила истины и пресса, сопровождавшая выход фильма на экраны. Особенно досадна в этом отношении большая статься А. Аникста, где он подробнейшим образом прослеживает связи романа Сервантеса и толкование его режиссером.

Такова судьба киносценариста вообще и Шварца в частности. […]

Когда фильм вышел на экраны, Л. А. Малюгин писал Шварцу: "Какая грустная вещь о том, как настоящий человек мечется по свету и все время натыкается или на надменных неискренних людей, или просто на свиные рыла. Твоя работа — первоклассная, слова отобранные, литые. Мы пишем сценарии, как письма, а ты — как телеграмму, каждое слово — тридцать копеек!"

Читая сценарий Шварца, поражаешься сжатости диалогов, насыщенности действия и мысли. Невозможно представить другой порядок эпизодов или какой-нибудь из них выкинутым или замененным другим. Композиция сценария совершенна. […]

Прошли годы. По сценариям Шварца "Марья-искусница" и "Снежная королева" поставлены фильмы. Экранизированы его пьесы "Обыкновенное чудо" (дважды), "Тень", "Сказка о потерянном времени" (в игровом и мультипликационном вариантах), "Дракон". А по его киносценариям "Золушка" и "Дон Кихот" сделаны театральные инсценировки.

Более четверти века Шварц отдал кинематографу. За это время им написано пятнадцать сценариев, несколько либретто и заявок на сценарии. Восемь лучших из них экранизированы. "Доктор Айболит", "Золушка", "Первоклассница", "Дон Кихот" стали киноклассикой. Но имя Евгения Шварца как сценариста до сих пор широкому читателю неизвестно.

БИНЕВИЧ Е. Будни сказочника // ИК. 1997. № 3.

Я знал, что Шварц пишет сказки. Иногда он их мне читал. Я его любил, но в глубине души считал его занятие не слишком серьезным. Когда папа говорил про него: «Он великий человек», это меня раздражало. Потому что у папы все были великие. […]

В летнее время в Комарово через железную дорогу приходил тщедушный человек в круглых очках с тонкой шеей, похожий на птицу. Как и все они, пижоны, он имел при себе трость. Папа и про него мне сказал: «Запомни, это великий композитор. Его фамилия Шостакович». В общем, слово «великий» мало что для меня значило.  Когда-то потом пришлось понять, что все они и вправду были великие, а сам я, комаровский хулиган и двоечник, и вправду был болваном. 

Хорошо, хоть запомнил, как они, вместе с папой и Шварцем, иногда с Хейфицем, ходили пить боржом в пивную при станции. В пивной этой играли всегда «У мальчика пара зеленых удивительных маминых глаз», и «По Берлинской мостовой». Пить боржом, острить – это было такое специальное занятие. Боржом стоил дорого, бутылка – рубль. […]

На лето я перебирался к Шварцу. Верандочка, круглый абажур над столом, сделанный из непонятного материала, собака Тамарка, которая бродит вокруг, вздыхая и задыхаясь от непомерного веса. Тамарка походила на огромный табурет. От жира она не могла ходить, еле переваливалась с боку на бок. Шварцу говорили: «Что же это такое? Это даже не собака». Он разводил руками: «Ну если она хочет кушать, что же делать?». У меня была переэкзаменовка и он занимался со мной математикой. Занятия эти проходили своеобразно. Помню, как читаю Пантелеева «Республику ШКИД», а Евгений Львович решает мои задачи. Пыхтит, старается, потом говорит мне растерянно: «Что-то у меня, Алеша, не сходится. Может так быть, что в ответе 2,5 бассейна?». Я ему назидательно, не отрываясь от книги: «А Вы еще хорошенько подумайте, дядя Женя». И слышу от окна голос отца, который подошел незаметно, приехав из города и наблюдает эту картинку: «Кто должен подумать, подлец? Ты, у которого переэкзаменовка, или дядя Женя, у которого переэкзаменовки нет?».

Жить у них я не любил. Хотя Евгений Львович был ко мне добр, и с ним всегда было интересно. Но, во-первых, к завтраку у них подавалась яичница с колбасой, плавающая в жиру и меня тошнило от нее. А во-вторых, по вечерам меня заставляли играть в скучнейшую игру «Кун-кэн». Им для игры не хватало четвертого, и вместо того, чтобы раскатывать на велосипеде, я должен был сидеть с ними на веранде. […]

Шварц очень любил свою жену Катю, дочь Наташу, внуков. Любил друзей и их детей. Жил в ближнем круге и ближним кругом.

Когда он умирал, при нем были Катерина Ивановна и моя мама. Последние его слова были: «Катя, спаси меня». После того, как все случилось, Катя сказала: «Таня, возьми что-нибудь на память о Жене». Мама взяла маленькую картинку, которая всегда висела у Евгения Львовича над кроватью. Эта картинка и сейчас висит у меня в кабинете. Черный лес, черное озеро, какой-то темно-зеленый луг, и маленький белый козленок, несчастный на фоне всего этого ужаса. После смерти Евгения Львовича Катерина Ивановна стала употреблять наркотики.

Это было тяжело, потому что она всех просила их достать. Люди о ней много дурного говорили. Но я думаю, что это был случай очень большой любви и невозможности жить без любимого человека. Она очень старалась, пыталась всячески. Купила дом, купила машину. После смерти Шварца его пьесы начали ставить во многих театрах, стали выходить книжки, появились деньги, которых ему так не хватало при жизни. Я помню, что мы с ней шли по Марсовому полю, о чем-то разговаривали, моросил дождь, скамейки были мокрые. Она достала большую пачку 100-рублевок и заложила ими мокрые места на скамейке, чтобы мы сели. В этом было столько презрения к деньгам, к благополучию, которой ей ни к чему было без него. Столько нежелания жить. Когда она говорила, что хочет покончить с собой, мало кто принимал это всерьез. А она все-таки с собой покончила.

Она понимала, с кем  она жила. Нечастое для жены качество. Причем ей было неинтересно, кто еще это понимает, кроме нее; достаточно было своего знания. А понимал мало кто. Самое удивительное, что не только я, мальчишка, но и многие, почти все, кроме папы, взрослые вокруг меня относились к Шварцу несколько иронически. По-моему, никому и в голову не приходило, что он большой писатель, настоящий мыслитель. Ну, пишет человек сказочки… Для театра пишет, для кино. Несерьезно… Тогда ведь было время больших форм: пудовые фолианты, многотомные эпопеи про классовую борьбу… Их авторы становились лауреатами, депутатами, заседали в президиумах…А тут, понимаешь, Золушки, Красные шапочки, Волшебники, Медведи, «Тень, знай свое место».

Я до сих пор в толк не возьму, как он уцелел после «Дракона». Единственное разумное объяснение – люди боялись поверить глазам своим и ушам, боялись даже внутри себя заподозрить, что человек мог написать пьесу ПРО ЭТО.

Да еще этот человек: автор детских книжек, детских фильмов, детских пьес. Мягкий, исключительно добрый, вопиюще интеллигентный.

При поступлении в институт, на вопрос «Самый любимый фильм»,  я ответил: «Золушка». Не «Чапаев», не «Трилогия о Максиме», не «Подвиг разведчика». Согласитесь, необычный ответ для завтрашнего студента. А ведь «Золушка» – это было нездешнее, невесть откуда и как возникшее, вопреки всему сияющее чудо…С грустью скажу, что Шварца ставили в основном плохо, как-то получалось ни про что. Во всяком случае, по сравнению с теми бездонными смыслами, какими мерцают его сюжеты.  

Надо сказать, что многое в нем было поверх и помимо – внешности, образа, жизненного сюжета и характера деятельности. У него так тряслись руки, что он подпись свою не мог поставить. А при этом в первые дни войны пошел записываться добровольцем. Не взяли, слава Богу. Сказали: как же Вы оружие держать будете такими руками… Ходил, опираясь на палку, мучался одышкой – а любил бокс, знал великолепно его историю, был сведущим теоретиком и заядлым болельщиком. И еще. Я думаю, что он очень хотел писать взрослые книжки, про современную жизнь, про отношения между людьми, про быт и житейские подробности. Я думаю, что не только партия и правительство, литературная и театральная общественность не ценили по достоинству, в должной мере, его великого дара, но и сам он не понимал, что на равных входит в малочисленную семью наиглавнейших писателей на свете – великих сказочников.       

Алексей ГЕРМАН

Предисловие // Шварц Е. Золушка: [киносценарии]. 2006

На 60-летии Евгения Шварца в1956 г. Михаил Зощенко поприветствовал юбиляра так: "С годами я стал ценить в человеке не молодость его, и не знаменитость, и не талант. Я ценю в человеке приличие. Вы очень приличный человек, Женя". Выжить и заслужить репутацию приличного человека, пройдя путь от провинциального мальчика начала века, мучимого туманными литературными амбициями, до блестящего профессионала, овладевшего тончайшими нюансами советского эзопова языка, в те годы и в той среде, где обитал драматург, — этот факт на полном основании можно назвать чудом, исключительным случаем. Чудом можно считать многие события биографии Евгения Шварца, к примеру его прямое попадание в эпицентр литературной жизни Петрограда 1920-х гг. — к "Серапионовым братьям", в знаменитый Дом искусств "Сумасшедший корабль", где он был испуган "уже призрачными" Сологубом, Ходасевичем, где свел знакомство с "ненавистными и любимыми" Чуковским, Слонимским, Житковым, Шкловским, Маршаком, Тыняновым, Кавериным, Пантелеевым, а также в редакцию "Ежа", где обрел "злейших друзей" — Хармса, Заболоцкого, Олейникова. Чудом можно считать и то, что в атмосфере "чумы, гибели, ядовитости самого воздуха" второй половины 1930-х гг. Шварцу удалось создать новый, собственный жанр: "Уж лучше сказки писать. Правдоподобием не связан, а правды больше". Дневники Шварц вел начиная с 1926 г. Уезжая в эвакуацию в 1941 г., он сжег написанное, а оправившись от дистрофии, возобновил свои записи. Стиль дневников не имеет ничего общего с легким, отточенным, ироничным языком его лучших пьес — дневник подчеркнуто, до скучного прозаичен, иногда даже натужен: таков, например, комментарий к собственной телефонной книжке. Шварц пишет "не для печати", но все же так, что не только гэпэушник не порадуется, но и никто из знакомых не обидится. И современность, и прошлое процежены и очищены фильтром самой беспощадной цензуры — цензуры приличия. Но и среди "приличного", и среди "упрятанного", в портретах современников, в смешных и страшных автобиографических деталях обнаруживаются драгоценные подробности бытия выдающегося писателя и его эпохи. Иван Соллертинский язвительно и остроумно назвал Шварца "Ибсеном для бедных". Злую иронию в этом замечании можно адресовать скорее "бедным", нежели "Ибсену-Шварцу". Он был призван заменить для своих современников многих и многих великих, делая двойной перевод с "современного" на "вечный" и обратно — по пути извлекая из чужих сказок и добывая для современников вечные смыслы.

СМИРНОВА-НЕСВИЦКАЯ М.

В Ленинграде в издательстве "Советский писатель" выходят дневники драматурга Евгения Шварца "Живу беспокойно...", которые он вел с 1942 по 1957 гг. //

Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. 5. СПб, 2004.

[…] был в советском искусстве тот, кто взял у Андерсена не только сюжеты, не только стиль, но и мировоззрение. Это Евгений Шварц. У Андерсена, по выражению Честертона, было "древнее чутье относительно чудес, связанных с обычными бытовыми предметами". У Шварца тоже было это чутье. К тому же, у Шварца всегда присутствовала та самая ироническая назидательность. Шварц, как и Андерсен, был сентиментален. Как и в случае Андерсена, эта сентиментальность подпитывалась чувством совсем уже иной природы: у Андерсена это было лицемерие, у Шварца — цинизм. Причем, в отличие от лицемерия, цинизм — очень выигрышный литературный материал. Шварц это прекрасно осознавал и скрыть свой цинизм не пытался — поэтому-то в лицемерии его и не упрекнуть. Все дело в том, что Андерсен был жесток, а Шварц — жёсток. Андерсен не смог бы написать "Дракона", а Шварц не стал бы сочинять историю про красные башмачки (зато девочка, наступившая на хлеб, появляется в "Тени" под именем Юлии Джули; оказывается, она "потом выкарабкалась обратно и с тех пор опять наступает и наступает на хороших людей, на лучших подруг, даже на самое себя — и все это для того, чтобы сохранить свои новые башмачки, чулочки и платьица", — совсем другой расклад).

К тому же, того самого чувства меры при неизбежной модернизации Шварц никогда не соблюдал: он сильно политизировал андерсеновские сказки, а политика, кажется, единственное, чего в сказках Андерсена нет и быть не может. По словам того же Честертона, "Андерсена отличало бесконечное честолюбие, основанное на смирении", — в случае Шварца ни о каком смирении говорить не приходится. И тем не менее наиболее существенным, пожалуй, является то, что Шварц, как и Андерсен, был христианином — просто христианство они понимали по-разному. И шварцевская "Золушка" заканчивается абсолютно откровенным напоминанием о Страшном суде: "Когда-нибудь спросят: а что ты можешь, так сказать, предъявить? И никакие связи не помогут тебе сделать ножку маленькой, душу — большой, а сердце — справедливым". Кто бы еще осмелился на такой финал в 1947 году?

Как это ни парадоксально, "Золушка" — одна из самых андерсеновских картин советского кино. Шарль Перро со всем французским классицизмом здесь совершенно ни при чем. Это — конечно, заслуга Николая Акимова: именно его оформление определило стиль как этой картины, так и всех последующих сказок Надежды Кошеверовой (на которых сам Акимов уже не работал). Это — заслуга двух Шапиро, режиссера Михаила и оператора Евгения: им, единственным, удалось передать акимовский стиль на экране. Но, прежде всего, это — безусловно, Шварц. С оговоркой на 47-й год: минимум политики, минимум цинизма, максимум сентиментальности и назидательности. Год спустя выходит сахарно-ватная "Первоклассница" Ильи Фрэза по сценарию того же Шварца (во что верится с трудом), и здесь отчетливо видно, во что превращается назидательность и сентиментальность Шварца без Андерсена.

Нужно сказать, что насколько Шварц немыслим без Андерсена, настолько же и Андерсен в нашем сознании практически немыслим без Шварца. С тех пор, как в 1939 году на сцену ленинградского Нового ТЮЗа вышел Павел Кадочников в роли Сказочника из "Снежной королевы" и весело и таинственно прокартавил "Снип-снап-снурре-пурре-базелюрре", имена Шварца и Андерсена оказались связаны прочно и, думается, навсегда. И в театре, и в кино почти все более-менее удачные постановки Андерсена делались с оглядкой на Шварца, в его манере (во многом все же отличной от манеры самого Андерсена).

БАГРОВ П. Свинарка и пастух. От Ганса Христиана к Христиану Гансу // Сеанс. № 25/26.2005.

О фильме "Дон Кихот"

Евгений Шварц, в сравнении с другими авторами инсценировок великого романа, минимально нарушил структуру похождений Рыцаря печального образа. Единственное отступление состоит в том, что дама, которую освободил Дон Кихот, вступивши в бой с бискайцем, потом оказывается той придворной, которая по воле герцога мистифицирует рыцаря. [...]

Евгений Шварц изобретательно создал сцену сговора Санчо Пансы и Дон Кихота, драматизировав, например, пробу шлема перед поездкой. У Сервантеса Дон Кихот пробует шлем у себя в комнате. В фильме Дон Кихот сперва хочет надеть шлем на голову Санчо. Разрубив шлем, он разрубил бы и голову, если бы Санчо согласился на пробу.

Здесь драматизирована наивная героическая опрометчивость Дон Кихота и осторожность, часто недостаточная, Санчо.

ШКЛОВСКИЙ В. Дон Кихот продолжает свой путь // Культура и жизнь. 1957. № 12.

В ТЮЗе я познакомился и с Евгением Шварцем — мастером удивительной выдумки и тончайшего юмора. Бывший артист ростовского театра, он тогда начинал свою литературную деятельность.

[...] Он, детский писатель, часто бывал у нас в Театре юных зрителей и на спектаклях, и на еженедельных беседах. У нас же была поставлена первая его пьеса — "Ундервуд". И если бы не наш театр, кто знает, как сложилась бы судьба этого чудесного писателя.

Встречались мы с Евгением Львовичем и дома. И даже затеял он с актрисой Уваровой и со мною литературную игру — должны мы были сообща вести что-то вроде дневника или журнала, записывать в него все, что видели, пережили, передумали и что выдумывали. Единственное, но строжайшее требование было — не врать, не сочинять, а писать одну правду.

Затеял это дело Евгений Львович не потому, что хотел вырастить из нас литераторов, а затем, что в нем самом созрело нестерпимое желание писать, он по-всякому пробовал, испытывал себя, и ему нужны были непосредственные ценители его опытов.

Журнал прожил недолго. И хотя хранился он у Уваровой, но писал в нем почти только один Шварц.

Тетрадь эта терялась, но теперь отыскалась, и, стало быть, в нашей литературе прибавилось несколько страничек сочинений этого тонкого, жизнерадостного и нежного писателя.

ЧИРКОВ Б. Азорские острова. М., 1978.

[…] Бесконфликтная история?

Сложность личного и творческого. Огромность, своеобразие дарования. "Добрый сказочник". "Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь"[Шварц. Е. Обыкновенное чудо, пролог].

Без перехода детство соединяется с мудростью.

Человек в Комарове. Спокойная, однообразная жизнь.

Две книги. Большая бухгалтерская (точность описания того, что вблизи, рядом) и в "Драконе". Реализм и сказка.

Тренировка мастерства? Совести?

Взгляд Шварца.

Доброе — и злой взгляд. "Я должен быть жесток, чтобы добрым быть" [Шекспир У. Гамлет, акт 3, сц. 4].

Вот что проходит проверку временем: стекляшки и золото. Масштаб этого творчества.

Оно строилось из прочного материала. Всерьез и надолго.

Из какого же это материала построено? Человечность. […]

КОЗИНЦЕВ Г. Шварц. Трудность рассказа о нем [Тезисы к предполагаемой статье о Е. Шварце]// Собр. Соч. в пяти томах. Т. 2. Критико-публицистические статьи и выступления. Заметки об искусстве и людях искусства. Л., 1983.

Я немедленно отправился в Ленинград, к драматургу Е. Шварцу. Это теперь он широко известен, до сих пор идут фильмы по его сценариям, ставятся в театрах его пьесы, а тогда я ничего о нем не знал…

Вот и станция под Ленинградом — "Лисий Нос". Что ж, название подходящее для сказочника…

Меня встретил пожилой плотный человек с добродушным выражением лица и мягкой улыбкой.

Мы начали разговор, усевшись в креслах на террасе; долго приглядывались друг к другу, но потом я в упор спросил Евгения Львовича:

— Как, по-вашему, выглядит доктор Айболит? Наверное, добродушный, толстенький, все время улыбается? У нас на студии, между прочим, есть тип, который все время улыбается и одновременно делает людям гадости…

В глазах Шварца заплясали веселые искорки.

— Мне нравится, что вы такой агрессивный. Значит, не равнодушный… А насчет улыбок — зачем же ему все время улыбаться, доброму доктору? Он же все время озабочен, у него много больных! Он — озабоченный!

Боже мой, я готов был броситься на шею Евгению Львовичу и расцеловать его: я мучаюсь уже несколько дней, не в силах найти черточку характера у доктора Айболита, за которую можно было бы зацепиться. Озабоченный… Но ведь это и походка, и жесты, и выражение лица!..

С этого момента пошел беспорядочный творческий разговор, когда придумывались детали, уточнялись эпизоды, — мы кричали так, что около дачи останавливались прохожие… Это были незабываемые дни!

Какое это счастье — настоящий талант. Какое бесценное это народное достояние и как талант этот нужно беречь! К величайшему сожалению, Евгений Львович не так много прожил, но вместе с тем как много успел сделать! И сегодня идут его пьесы, создаются фильмы, отмеченные печатью его большого таланта…

НЕМОЛЯЕВ В. Сорок лет спустя // Жизнь в кино. Ветераны кино о себе и своих товарищах. М., 1986.