Караваева была ученицей Райзмана по киношколе, и роль Машеньки писалась специально для нее. Габрилович был несказанно удивлен, когда впервые увидел Валентину Караваеву: «…Она сидела в уголке как-то сжато, неловко, бесцветно, в каком-то сером… платьице, в стоптанных башмаках. Я ужаснулся от ее невидности, некрасивости». Но как только Караваева начала проигрывать эпизоды роли, драматург поразился — «она не играла Машеньку во всеоружии… актерских средств, а просто дышала ее дыханием».Фильм «Машенька» вышел на экраны 10 апреля 1942 года. Героиня Караваевой — «положительно прекрасный человек», душевно чистый, добрый, способный глубоко и преданно любить. […]

Фильм имел невероятный успех, актриса была удостоена Государственной премии СССР. В 1942 году Караваева вместе с Сергеем Столяровым снялась в киносборнике «Наши девушки». В новелле «Тоня» она играла роль телеграфистки, которая ведет наблюдение за оккупантами и вызывает огонь на себя. Фильм не выпустили на экраны из-за «идейных недостатков», начальству не понравился «оттенок жертвенности, который был придан облику героини…» Но беда, как известно, одна не ходит… Судьба нанесла актрисе страшный удар, Караваева попала в дорожную катастрофу, на лице появились шрамы. Для киноактрисы это означало конец карьеры. Караваеву перестали снимать. Правда, оставался театр — там зрителю недоступен крупный план лица актера. В сезоне 1944/45 годов Валентина Ивановна пришла в Театр им. Моссовета, к Завадскому. Играла Нину Заречную в чеховской «Чайке». Играла великолепно, но всего несколько раз. К тому времени она вышла замуж за английского дипломата и уехала вместе с ним в Лондон. […]

В самом начале пятидесятых вернулась в Москву. В 51-м ее приняли в труппу Театра им. Пушкина, через два года она ушла в Театр-студию киноактера. Но не складывалось, ролей не было, спектакли и композиции, которые она готовила, не выходили. С 1957 года Караваева — актриса Киностудии им. Горького. Занималась дубляжом. Великие зарубежные актрисы — Бетт Дэвис, Марлен Дитрих, Даниэль Дарье — заговорили ее голосом. В кино она снялась еще раз в 1964 году, сыграла фрейлину Эмилию в фильме Э. Гарина и Х. Локшиной «Обыкновенное чудо» по сказке Е. Шварца. […] Были эпизоды в двух фильмах. И все… Видимая творческая жизнь актрисы закончилась. Но она продолжала работать, записывала пластинки с монологами Нины Заречной, Кармен, Анны Карениной.

Марина КУЗНЕЦОВА

Валентина Караваева // Кино России. Актерская энциклопедия. Вып.1, М., 2002

В истории отечественного кино и кино XX века судьба её представляется одной из самых трагических и загадочных одновременно. Даже её имя овеяно тайной. В юности подруги называли её Аллой или Алей, видимо, от церковного Алевтина. Позднее она переделала его в более звучное — Валентина. В могилу её на Хованском кладбище воткнули жестяную табличку с никому не известной фамилией Чапмен. Но для миллионов зрителей она навсегда останется Валентиной Караваевой.

Дочь священника, с детства знавшая Закон Божий, она втайне мечтала об актёрской профессии и именно с этой целью приехала в столицу. Её сразу приняли в Школу киноактёра при киностудии «Мосфильм», где педагогом стал выдающийся артист МХАТа Михаил Тарханов.

В 1943 году портрет Караваевой был опубликован на первой полосе газеты «Правда» рядом с основателем МХАТа Вл. Немировичем-Данченко. Оба были удостоены Сталинской премии (получена за роль в фильме «Машенька» (1942г.)). Это была ее единственная награда за всю жизнь. Перед самым молодым лауреатом высшей премии страны открылись небывалые кинематографические перспективы.

Но судьба готовила ей сюрприз, на этот раз страшный. Она была приглашена Райзманом на главную роль в фильме «Небо Москвы», кинопробы проходили в Новосибирске. Однажды возвращавшаяся после съемки машина, в которой ехала Валентина Караваева, попала в автокатастрофу. Караваеву срочно доставили в Москву. Врачи собирали её буквально по кусочкам. Она провела несколько тяжёлых месяцев на больничной койке, где спасала её только вера в Бога и страстное желание остаться актрисой. Лицо молодой актрисы было изуродовано. После выписки её поселили в гостинице «Москва», так как своей квартиры у неё не было. Начались будни новой жизни, точнее выживания, когда одна операция сменяла другую. Но через всё лицо Караваевой шрам оставался навсегда. В фильме «Небо Москвы» вместо неё снялась студентка ЛГИТМиКа Нина Мамаева, впоследствии ставшая народной артисткой СССР. Караваевой оставалось жить только надеждой. Однако страшная судьба словно преследовала её: через пять лет совместной жизни её муж погиб в Альпах. В двадцать девять лет у неё всё было в прошлом.

В 1951 году Караваева получила приглашение от режиссера Л. Лукьянова поступить в только что открывшийся в Москве Театр им. Пушкина, реорганизованный из знаменитого Камерного театра Александра Таирова. Караваева пришла в театр, когда от труппы камерников осталась лишь Миклашевская. За два года она сыграла здесь лишь в двух постановках. Проработав два сезона в театре им. Пушкина, Караваева попала в штат студии им. Горького и начала играть в Театре киноактёра, к тому времени уже несколько лет существовавшего в Москве.

Лучшую свою роль Караваева сыграла в спектакле Эраста Гарина «Обыкновенное чудо». После этого она не сыграет никаких значительных ролей.

Она умерла перед Новым годом. Когда взломали дверь и вошли в квартиру, то увидели, что стены и пол затянуты тканью, в комнате выстроена небольшая сцена с кулисами и занавесом. Артистка не мыслила себе жизни без театра. Всё здесь дышало им. Самыми дорогими в этой маленькой квартирке были висевшие на стене фотографии её партнёров. Эти свидетели её былого триумфа и были её ежедневными зрителями. Всюду — километры пленки, на которую она сама себя снимала. Валентина Караваева лежала на полу в роскошном платье.

ТИХОМИРОВ П. 

Качели Судьбы // Дом актёра, 2003, № 81

Сценарий картины «Машенька» писался для актрисы В. Караваевой. Я не знал ее и в глаза не видывал; она была ученицей режиссера Ю. Райзмана по киноинституту, и он, вообще говоря, никогда заранее не намечавший актеров, на этот раз все время говорил, что именно Караваева должна играть Машеньку. Некоторые вчерне уже сочиненные сцены он порой отклонял: «Нет, это у Караваевой не пойдет…»

И часто, наталкивая меня на правильный путь, тут же, у письменного стола, показывал (отличный мастер сценического показа!), как надо решить эпизод, чтобы у Караваевой «пошло».

Да кто же, наконец, эта Караваева?

И вот однажды, когда сценарий был на четверть написан, я пришел к Райзману и увидел ее. Она сидела в уголке как-то сжато, неловко, бесцветно, в каком-то сером и робком платьице, в стоптанных башмаках. Я ужаснулся от ее невидности, некрасивости. Она быстро встала, протянула мне лодочкой ладошку, быстро сказала «Валя», и что-то на миг мелькнуло в ней, в этой ладошке, в этой неловкой быстроте, — что-то остро близкое нашей Машеньке. Но только на миг, — и вот она уже снова сидит бесцветно и безразлично и слушает безучастно и замкнуто сцены, которые мы ей читаем.

Есть в сценарии эпизод, когда наша героиня, опоздав на последний трамвай, берет такси и едет домой — живет она далеко, на пригородном шоссе. Шофер такси Алексей, тот самый, кого она вскоре так сильно полюбит, трезвонит всякую ерунду, а она с ребячьим радостным и почтительным интересом жадно внимает байкам.

И тут, когда мы дошли в чтении до этой сцены, я в первый раз увидел, что Караваева шевельнулась. Глаза ее вдруг блеснули.

- Постойте, постойте,- тихо сказала она.- Как-как? Постойте…

Она вдруг встала и пересела на другой стул, словно уселась в такси, и лицо ее, скучнее, невзрачнее, унылее которого не было на свете, вмиг заиграло той множественностью оттенков, тем сложным движением мимических красок, которыми так пронзителен настоящий актер. Она как бы слушала кого-то, рассказывающего ей, вся навострившись, вся — внимание, с каким-то дальним огнем больших удивленных глаз, чуть смущенно и чуть кокетливо, словно оглядывая живым, нерешительным, сильным, потайным внутренним взором того, кто ей говорил. Пять или десять минут она сидела вот так и слушала что-то неслышное нам — то смешливо, то радостно, то словно бы мимолетом, то всей глубиной, то сияя глазами, а то потупившись, то чуть подозрительно, то снова словно вся поддавшись чьим-то словам. А мы смотрели, притаившись, не смея пошевелиться.

Это была она, наша Машенька, как мы о ней думали и мечтали, как мерещилась она нам среди невообразимо трудной сценарной работы — работы, где всегда ты открыт всем ударам, упрекам и поучениям, если вдруг не найдется к ней настоящий, бывает — единственный, так нужный тебе актер.

Потом Караваева сгасла, поникла, мигом стала снова невидной и неприметной. И, бормоча что-то, поплелась к себе в угол, безутешно махнув рукой.

- Ничего не выходит! — сказала она.- Не то!

Я не был на студии во время съемок, но мне говорили, что, сыграв превосходно сцену, она вдруг вот так же сгасала и меркла, понуро и безутешно шла куда-то в сторонку, в угол, что-то в отчаянии бормоча. И там сидела бесцветно, невидно, глухая ко всем словам.

Как бы то ни было, я не могу сказать, хорошо или плохо она сыграла. Она изобразила единственно верное, выразила единственно верной мимикой, жестами, всем складом лица, походки, манерой глядеть, радоваться, печалиться, смеяться и гневаться — именно Машеньку. Она не играла Машеньку во всеоружии отличных, блестящих актерских средств, а просто дышала ее дыханием. Это была не отлично сыгранная Машенька, а просто — она.

Бывает актерское исполнение, когда восторгаешься многогранностью движений души, мельчайшей отделкой жеста, завершенностью каждой сцены. В исполнении Караваевой нет, на мой взгляд, ни отточенности, ни отделки, ни завершенности, как нет их в тех обстоятельствах подлинной жизни, с которыми мы встречаемся каждый день. Вот она и сыграла жизнь.

Но именно в этом — высшее напряжение актерской игры и наивысшая ее трудность, потому что все силы, вся зоркость, все догадки искусства должны быть отданы для того, чтобы воссоздать, казалось бы, самое легкое — то, что совершается рядом, здесь.

ГАБРИЛОВИЧ Е. 

Избранные сочинения, Т. 1, М., 1982